Года два назад она устроила «Историю одной сороконожки» — ярмарку личной обуви для нужд благотворительности. Было, как всегда, искрометно и, как всегда, самопародийно и, как всегда, супер. А мы, почтительные обыватели, замерли перед величием ресурса: 450 пар — это ж на три драгунских эскадрона. Вспомнилось отчего-то, как в 1948-м на даче у маршала Жукова, уже впавшего в монаршую немилость, произвели обыск и обнаружили помимо мехов и ковров в промышленных количествах четыре километра отрезов.

Гэбисты, поди, облизывались при описи: шелк, парча, панбархат. Сочувственники говорили: да, не устоял — но как не понять? деревенщина, батрачил с малолетства. Вот и адепты Собчак говорят: 450 пар? — так интеллигентка, выросла в нужде — и фоточку в доказательство, где маленькая она, с папочкой идет по улице, шапка цигейковая под горло, и мы прямо чувствуем эти мучительные завязки, капроновую удавку под горлом, привкус тонзиллита — до слез. После такого кто устоит? Да простится кощунственное сопоставление спасителя Отечества и «неутомимой светской львицы», но Ксения Собчак — тоже немножко маршал, генералиссимус нового столичного провинциализма. И ей ли не иметь права на свои километры плюша (простите, панбархата)?

Ни московский, ни петербуржский миф, ко всеобщему удовольствию, Ксении не пристали. Именно в эпицентре Москвы, на пике публичности она стала воплощением периферийной грезы, той самой шик-блеск-красоты, о которой мечтается на фоне низкорослых поселковых заборчиков или в железобетоне безнадежного брака. Ксения — локатор национального бессознательного — смогла реализовать самые простодушные, самые бульварные представления о жизненном успехе, роскоши, карьере, славе, высшем обществе и, что важнее всего, о разврате — ослепительном, как стразы Сваровски, и ровно в той же мере целомудренном.

Юная регистраторша в гостинице таежного городка (восемь часов от Перми), заполняя анкету, вздохнула: «А у меня, знаете, одноклассница пробовалась в «Дом-2» — не прошла по внешним данным». — «Зачем ей?» — «Думала на живую Собчак посмотреть… поучиться у нее чему-нибудь». Чему поучиться-то? — снова хотела спросить я, но прикусила язык. Это ханжи и лицемеры, они же завистники, пусть вопрошают: для того ли, мол, разночинцы рассохлые топтали сапоги, папа изображал европейского интеллектуала, а мама-депутат, нежная, в пергидрольном нимбе, требовала истребить тувинскую коноплю, — для того ли все оно, чтоб золотое дитя служило диспетчером хомячьих случек в том же «Доме-2»? За окном гостиницы стояла стена двухметровых сугробов, девушка улыбалась и зевала одновременно — ни зависти, ни умысла худого… Закажите ей роман, женскую success story — уверена, это будет сюжет Ксении Собчак: прямо с эфира героиню увезет в ночь жгучий шейх и, осыпав драгкамнями, засосет в диафрагму.

Провинциализм — понятие не сословное и не региональное. Он базируется на трех идеях: имитации страсти, имитации культуры и приоритете «житейского», прагматического. Подлинный гений блондинки в шоколаде проявился в соответствии всем трем критериям — а это мало кому удается. Она скорее грамотна, чем интеллектуальна, изъясняется сложноподчиненными фразами, но говорит о вещах совсем незатейливых, склочна холодной бухгалтерской склочностью, а в графе «отечество» написано: Демимондия. Матримониальный проект не случился, ему на смену пришел трудовой, «пахотный» (и тень честной пролетарской усталости не однажды ложилась на светлое чело), теперь — приобретательский. В голосе Ксюши звучит металл Скарлетт О’Хары: «Я больше никогда не буду бедной», — разворачивается панбархат — акции «Евросети» на миллион у.е., в ближайшие годы можно предполагать свечной заводик. Унесут декорации, и кто-то спросит с мороза: «Про что был шум?» — в ответ пожмут плечами: в самом деле — про что? Между небом и землей жаворонок вьется — глупым столицам опять ничего не обломится.

Евгения Долгинова "Станция Бологое"