Когда по телевизору показывали сериал «Оттепель», многие пытались разгадать его, как ребус, — чья же жизнь описана? Кто прототип? И меня спрашивали, узнаю ли я в ком-то из героев себя, — рассказывает Марианна Вертинская. —  Наверное, в главной героине есть что-то схожее. Да и зовут ее моим именем — Марьяна. Я тогда одна была в кино Марьяна... Но все же сказать, что я кого-то узнаю, трудно. Я узнаю время. И точно схваченную атмосферу легкого безумия и постоянной всеобщей друг в друга влюб­ленности.

Сейчас люди, с которыми в 60-е меня столкнула судьба, совсем другие, и у них совсем другая жизнь, другие проблемы. Но было время, когда Андрон Кончаловский становился на колени то передо мной, то перед моей мамой и уверял в своей огромной ко мне любви. Причем это вовсе не означало, что он решил на мне жениться. Андрон просто, как и многие в то время, любил эффектные жесты. И когда он много лет спустя написал в своей книге, что женитьба на мне в его планы не входила, — считаю, он написал чистую правду. Мы просто не думали об этом, занятые своей жизнью и своей любовью.

А все вокруг гадали: породнятся ли две знаменитые семьи Вертинских и Михалковых? (О том, что они в конце концов породнятся через Никиту и Настю, тогда еще никто не помышлял.) Как я теперь понимаю, Наталья Петровна Кончаловская особенно волновалась. Она дико ревновала меня к старшему сыну. Ведь насколько отец обожал Никиту, настолько мама боготворила Андрона. А тут ее обожаемый сын влюбился и проводит со мной почти все свое время. Думаю, Наталья Петровна меня даже иногда ненавидела.

Как-то раз она пригласила меня приехать к ней на Николину Гору без Андрона, чтобы поговорить наедине. Я была заинтригована: о чем же? Когда я приехала, Наталья Петровна спросила: «В чем ты собираешься Новый год встречать? У тебя же одни мини, это не годится, ты же идешь в ВТО с моим сыном!» Я растерялась: «А в чем же тогда?» И тут Наталья Петровна достает из комода рулон роскошного горчичного жоржета, который привезла из Парижа, и командует: «Раздевайся!» И вот стою я перед ней почти совсем голая, а Наталья Петровна внимательно так меня рассматривает. Только спустя годы я догадалась, зачем она меня позвала — чтобы понять, на что там ее Андрон клюнул... Но тогда я верила, что она просто хочет научить меня одеваться.

Помню, Наталья Петровна задрапировала меня в жоржет, да еще и накинула мне на плечи свои соболя: «Вот так иди с моим сыном!» Вкус-то у нее был отменный, выглядела я действительно сногсшибательно. Да только вот не успела я налюбоваться на свое отражение, Наталья Петровна забрала у меня и жоржет, и мех и спрятала обратно в шкаф. Выходит, она и не думала мне их отдавать — просто посоветовала, в каком стиле должен быть наряд. Ладно, думаю. У нас дома еще лучше соболя есть. Папа маме подарил накидку из баргузинских, седых.

Влетаю домой: «Мам, дай мне баргузинские соболя! И еще мне нужно платье горчичного цвета, есть у тебя? Мне надо на Новый год. А то Андрон на мне не женится, если я буду без соболей!» А мама строго на меня посмотрела и говорит: «Никаких соболей! Пойдешь в том, что у тебя есть. Смотри, какое замечательное трикотажное платьице с леопардовым воротничком, и фигурку подчеркивает». Конечно, мама оказалась права. Соболя в нашей истории с Андроном никакой роли не сыграли. Дело было совсем в другом.

Я была еще школьницей, когда меня впервые пригласили сниматься. Просто увидели — хорошенькую, курносую, всю в веснушках и с пепельными волосами, — когда я приходила с мамой за компанию на «Мосфильм», и позвали в картину «Причал». И вот привела меня мама в киногруппу, а там все молодые: и режиссер Владимир Китайский, и сценарист Ген

а Шпаликов, и оператор Савва Кулиш, и другие. Савва потом мне рассказывал: «Маш, ты вошла — глаза синие, веснушки, — мы аж все привстали». Гена сразу ко мне кинулся: «А можно фотопробу?» Моя мама в один миг оценила обстановку. Говорит: «Никакой фотопробы, до свидания!» Взяла меня за руку и увела. Объяснила потом: «Вон как пятеро мужиков на тебя рты разинули — нечего тебе с ними время проводить».

Потом я окончила школу и стала думать, куда бы мне податься. Сначала за компанию с подружкой Зиной Гильфанд поступила в Плехановский институт на товароведческий факультет, но сразу забрала назад документы, потому что меня отговорили: «Тебя посадят на второй день с твоим растяпством!» Потом за компанию уже с другой подружкой, Наташей Барсуковой, поступила в иняз — по-английски с детства хорошо говорила. Но и там я не проучилась ни дня. Учеба, признаться, привлекала меня куда меньше, чем кино. И тут меня позвали на маленькую роль в фильм Эфроса «Високосный год». Мама больше не возражала: во-первых, я уже стала взрослой, а во-вторых, Анатолий Эфрос — человек надежный, серьезный.

Ну а потом был фильм «Мне двадцать лет»... Марлен Хуциев начал писать сценарий вместе со своим соавтором Феликсом Миронером, а Гену Шпаликова пригласили сделать диалоги в современной стилистике. Так появился новый тип рваных и темпераментных диалогов, когда герои могли перебивать друг друга, не дожидаясь окончания фразы. И в разговоре затрагивалась масса разных тем. Пора было запускаться, а у Марлена все не было актрисы на главную роль. И художественный руководитель картины Сергей Аполлинариевич Герасимов никого не утверждал. А тут нужна была героиня со сложным характером: ссорится с папой, не живет дома, бросает мужа — в общем, почти что стерва. Впервые в кино появился такой типаж. За неимением героини несколько проходов со спины пришлось снять со статисткой. А между тем приближалось 1 Мая, когда нужно было снимать крупные планы на фоне демонстрации. И Гена предложил Марлену: «Была у нас на «Причале» одна такая Марьяна, давай ее попробуем?» (Я для них была тогда Марьяной, потом Марлен стал звать меня Матреной, а Андрон — Машкой.) Хуциев хотел, чтобы героиня была не блондинкой: выкрасили меня в темный цвет, подрезали мои длинные волосы — в общем, всю меня переделали. Зато Герасимов посмотрел и сказал: «Это попадание в яблочко, берем!» Быстро сшили мне курточку, косыночку и практически сразу стали снимать.

Эта картина стала знаковой в моей судьбе — первая главная роль, да еще и знакомство с теми, кому суждено было сделаться моими близкими людьми. У Марлена снимались Коля Губенко, Слава Любшин, Валя Попов — для всех это были первые большие роли в кино. А в эпизоде дня рождения моей героини Ани снимались Андрон Кончаловский и Андрей Тарковский. Компания замечательная. Гена Шпаликов уже тогда ходил в гениях, вся Москва пела его песенки, а он шатался из одной компании в другую и подыгрывал себе на гитаре. Андрей с Андроном уже сняли свои дипломные короткометражки — «Каток и скрипка», «Мальчик и голубь», — взяли призы на международных кинофестивалях. А теперь вот Тарковский запускался со своей первой большой картиной — «Иваново детство». Едва познакомившись со мной, Андрей предложил мне роль фельдшера Маши (которую в итоге сыграла Валя Малявина). Я отказалась, а он все никак не мог поверить: «Это вы у меня-то не хотите сниматься? А почему? Я же все-таки Тарковский». — «Но меня утвердил Хуциев!» Тарковский задумался, потом говорит: «Да, правда. От Хуциева вам придется отказаться!»

Помню, это прозвучало совершенно дико. Марлен к тому времени был уже знаменитый режиссер, он уже снял «Весну на Заречной улице», и у всех было настоящее помешательство на этой картине. А кто такой Тарковский — неизвестно, хоть про него и говорили, что очень талантливый. Но он ведь еще только начинал... Помню, как, снявшись в фильме «Мне двадцать лет», Андрей вдруг спохватился: «Какого черта я наделал? Когда стану великим режиссером, меня все равно будут помнить прежде всего как подонка, которому Оля Гобзева дала по морде за хамство!» (Была в фильме такая сцена.) В том же эпизоде есть момент, когда мы с Тарковским скачем как козлики — твистуем. Эту сцену Марлен подсмотрел в жизни. Мы ведь часто куда-то неслись после съемок, чтобы поесть, поговорить и потанцевать. То в Дом литераторов, то в ВТО, которое мы особенно ценили за то, что ресторан там официально работал до двенадцати ночи, но даже после этого оттуда сразу не выгоняли. И вот мы там танцевали твист. Скакали как оголтелые по всему кругу, прыгали, веселились. Всегда — с Тарковским, и никогда — с Андроном. Хотя он тоже любил потанцевать, но вечно почему-то оказывался в паре с кем-то другим.

Кончаловского я воспринимала сначала скорее как сына Сергея Влади­мировича Михалкова. В общем-то, и меня тоже знали как дочку Александра Николаевича Вертинского. В этом качестве я вызывала повышенный интерес, и у нас на площадке царил настоящий ажиотаж — сбегались посмотреть со всей киностудии. На картине фотографом работала Женя, намного опытнее нас. В какой-то момент она сказала, что ей нужно меня сфотографировать для картотеки. А я же ничего не знаю: ну раз так положено, фотографируйте. Потом Женя говорит, что обязательно еще нужны фото без одежды, в одном белье. Спасибо, думаю, что хоть в белье! Я ничего не понимала, слушалась ее. На самом деле Жене нужны были эти карточки, чтобы мужикам то ли дарить, то ли продавать. Помню, я была поражена, когда в первый раз оказалась дома у Андрона и увидела свою «голую» фотографию у него на полке...

Как у нас с ним все закрутилось — не помню, хоть убейте. Просто в какой-то момент я обнаружила, что Кончаловский очень сильно в меня влюблен, и я тоже в него влюбилась. В своей книге Андрон пишет, что буквально сходил по мне с ума, когда я сидела на каком-то подоконнике. Но вообще-то он по мне с ума сходил и когда я не сидела ни на каких подоконниках. Официально он еще не развелся с первой женой Ирой Кандат, но они уже давно не жили вместе (их брак вообще был довольно короткий). Ко мне Андрон относился по-рыцарски. Так уж вышло, что мама меня берегла-берегла, да не уберегла: со мной произошла неприятная история сразу после школы, когда я осталась ночевать у одних друзей... И после того случая физическая близость долгое время вызывала у меня отвращение. Я обо всем рассказала Андрону, он отнесся с пониманием. Мы с ним целовались, обнимались, иногда я оставалась у него ночевать — и при всем этом он не торопил события. Он действительно меня берег и заботился. Я ходила в мини даже зимой, в мороз. Так и бегала в шелковом белье и чулках на поясе, тогда ведь колготок не существовало. Андрон был против категорически, и, чтобы я не застудилась, он купил мне в галантерее трикотажные теплые штаны до колен, на резинке, с изнанки байка — их называли «прощай молодость». И заставлял носить этот ужас. Я рыдала: «Ты издеваешься? Я хочу мини». Но Андрон был непреклонен. А у них на даче на Николиной Горе он еще и валенки на меня напяливал. Зато к лету достал для меня фильдеперсовые чулки, страшный тогда дефицит.

Мы часто приезжали на Николину Гору большой гоп-компанией — я с Андроном, Тарковский с женой Ирмой Рауш, Гена Шпаликов с Инной Гулая... Там гуляли, веселились, воровали знаменитую «кончаловку», летом купались и играли в волейбол, а Никита все больше на конях скакал. Тем временем съемки у Марлена все никак не заканчивались. Картину же без конца закрывали, потом снова позволяли снимать. Так длилось больше трех лет. Мы с Андроном по-прежнему были неразлучны. Страсти кипели такие, что вся Москва о нас судачила. Часто застолья в ВТО заканчивались дракой. Кто-то не так на нас с Инной Гулая посмотрит — и при выходе из ресторана мордобой. А мамина квартира, где мы с Настей жили, над ВТО — мама из своей спальни услышит крики, выглянет с балкона, поймет, что опять — мы, и бегом вниз с пятого этажа, разнимать... И так — месяц за месяцем. В конце концов мама стала требовать: «Хватит вам дурака валять! Если Кончаловский так влюблен в тебя — пусть женится. Раз у вас такие страсти!»

Сама не знаю, что нас с Андроном останавливало. Но был такой случай: наша общая подруга Люся катала нас на «Волге», и Андрон попросился за руль, хотя у него тогда еще не было прав. Я сидела рядом с ним, а на заднем сиденье — Люся с еще одним нашим другом, переводчиком Владом Чесноковым (у них тогда случился роман). И вдруг Люся спросила, когда у нас свадьба. Андрон от неожиданности вывернул руль, и мы попали в аварию. Причем всем — хоть бы хны, только отряхнулись. А вот с моей стороны почему-то открылась дверь, я вылетела из машины и ударилась так, что потеряла сознание. Андрон перепугался чудовищно, причитал, пытался делать искусственное дыхание. Приехала милиция, Андрону грозил срок. Но вызвали Сергея Владимировича, и ему удалось замять дело — он же Михалков!

Ответа на вопрос, так некстати заданный Люсей, мы с Андроном и сами не знали. И не желали об этом думать. Но тут моя мама все-таки настояла, чтобы я серьезно поговорила с ним. Мы встретились у памятника Пушкину, хорошо помню это наше свидание и наш разговор. «Андрон, мама говорит, что, если ты у нас без конца торчишь, орешь, как меня любишь, — получается, мы с тобой должны пожениться». — «Маш, а тебе-то это зачем?» — «Мама считает, что в таких случаях люди женятся». — «Пожалуйста! Давай!» — «Тогда с датой свадьбы нужно определиться…» Выбрали 24-е число, вот только какого месяца — не помню. После чего с легкой душой — маме угодила — я помчалась в какую-то очередную свою компанию, которых у меня тогда было много. А Кончаловскому было не до компаний — он как раз запускался с фильмом «Первый учитель».

Любимым режиссером Андрона тогда был Куросава, поэтому его привлекал Восток. В Японию поехать снимать было невозможно — он уехал в Киргизию. Периодически звонил мне оттуда, я тоже ему звонила. Не подозревая, что у Андрона уже появилась очаровательная Наташа Аринбасарова. Жениться он, правда, на ней не собирался — в том числе и потому, что наше 24-е число все еще маячило. Хотя разлука с каждым днем и сводила на нет все, что нас с Андроном связывало... В конце концов они все-таки поженились. Конечно, мне нелегко было пережить измену: я горевала, плакала. Это теперь я понимаю: да слава богу, что Андрон на мне не женился! А то я была бы сейчас в длинном списке брошенных им жен.