Женщина, которой я просто очарована.

Некрасивая, но такая прекрасная. В каждой роли... Сколько глубины, одухотворённости и света в её глазах.... Какой красивый маняще-грудной голос...Княжну Марью Болконскую в исполнении Шурановой считаю одним из немногих идеальных попаданий в "Войне и мире" Бондарчука. И какой контраст с ролью Войницевой в "Неоконченной пьесе"... Шуранова там такая игривая, обольстительная, неотразимая женщина... Прекрасны и её аристократка Надежда фон Мекк в "Чайковском", и Олуэн в "Опасном повороте". Хороша также более поздняя роль в "Клубе женщин".

Нигде эта актриса не оставляет меня равнодушной: на неё хочется смотреть, её понимаешь, ей сопереживаешь.

Прекрасно высказывался о ней Кирилл Лавров: "Я имел счастье с Тонечкой Шурановой сниматься в кино в одной картине. Она меня всегда потрясала каким-то своим внутренним покоем, достоинством, которые сквозили в ее личности. Удивительно красивая — благородной, классической красотой. Женщина с необыкновенным характером — и добрая, и мягкая, и твердая одновременно. В театре Сатиры я видел её последнюю роль. Она была как бриллиант в спектакле, который, по сути, и был поставлен ради неё".

Сегодня почитала  воспоминания и размышления Антонины Николаевны. Мои впечатления о ней как о человеке тонком, думающем, скромном, но никогда не теряющем чувство собственного достоинства подтвердились.

"В институте как-то поделилась с подругой с режиссерского факультета Аськой: «Ты понимаешь, я везде чужая». А она так спокойно отвечает: «Научись это ценить и сделай это своим достоинством»....

Мой педагог Татьяна Григорьевна Сойникова говорила: «Дружочек, начать громко очень и очень несложно. Гамбургский счет — десять лет. Если за эти десять лет вы больше ничего не сделаете — вам нужно уходить из профессии».

Вспоминая не очень длинный ряд своих киноработ, я понимаю, что их объединяет именно личная неустроенность. Очевидно, секрет тут в том, что мне нравятся женщины жертвенного характера, которые заняты не собой, а кого-то сильно любят, чему-то служат…

Я всегда влюбляюсь в своих партнеров. Это провоцирует, подманивает искреннее, подлинное чувство, без которого не представляю себе театра.

Человек — сочетание таких противоположных необъяснимых качеств. Пусть их будет как можно больше, потом разберемся…

В жизни жестокие люди подчас кажутся мягкими и сердечными, тем страшнее обнаружить в них порок.

Однажды в магазине на меня рявкнула продавщица, и я разрыдалась. Хотя по натуре своей я не слезлива. Да и хамство-то было заурядное. Торговка даже захлопала размалёванными глазами: «А чё я такого сказала?» И трудно было объяснить, что со мной происходит. Причина-то была не во мне, а в роли, которая уже была сыграна, но всё ещё не отпускала. Такой лёгкой на слёзы сделала меня княжна Марья из фильма «Война и мир».

На сцене и на съёмочной площадке я могу ВСЁ и буду носить самый экстравагантный наряд, потому что я защищена образом. Но чтобы в жизни я надела шляпу — ни за что! Мама говорила:
— Тоша, ну когда же ты у меня станешь дамой?
Дамой — никогда. Я предпочитаю свитера, брюки, только бы в толпе меня не было видно. Когда меня стали узнавать на улице, я терялась и всё время ДЕРЖАЛА ЛИЦО. Обычно у меня на физиономии отражается всё, что я думаю. А тут под взглядами я каменела. И мне надо было отдохнуть от чужого внимания. По этому же поводу маленький Лёвушка Гумилёв говорил своей маме, которая прятала застенчивость за обманчивым высокомерием: «Мама, не королевься».

Истинным чудом была для меня работа со Смоктуновским. Таких необъяснимых феноменов природы мне больше встречать не доводилось. Я была молода, очень старательна и, готовясь к съёмкам, прочла три тома переписки Чайковского и фон Мекк.
— Иннокентий Михайлович,— говорю,— а вы знаете, что мы с вами породнились?
— Что вы говорите, Тонечка? Каким образом?
— Мой старший сын Коля женился на вашей племяннице.
— Неужели?!
Как же он этого не знает? — удивлялась я. А начали сниматься — и мне стало ясно, что он ВСЁ знает. Но не головой, а сердцем. А ещё отличался он прекрасным простодушием.
— Тонечка, вы заплатите за чай?
Что ж, думаю, у него денег нет, что ли? Да были у него деньги. Но вот, понимаете, он об этом не задумывался. За чай, баранки, сахар в артистической комнате расплачивалась за него я. И поначалу недоумевала. А потом поняла, что он — такой. Ну, такой...

Чтение переписки очень меня возмутило. Как же так можно, думала я. Вот Чайковский нежно благодарит фон Мекк и пишет, что он по гроб жизни ее должник. И тут же в письме брату Модесту называет её дурой за то, что она написала три страницы о музыке и ни слова о деньгах. Какое ужасное лицемерие!
Но вот вышли мы на съёмочную площадку, и я увидела ЧАЙКОВСКОГО (мне даже и в голову не пришло, что это Смоктуновский). Стоит Пётр Ильич. Детские голубые глаза у него с влагой по нижнему веку, тонкие пальцы мелко дрожат. Посмотрела я и подумала: «Господи, да этому человеку всё можно простить за его музыку. Какое мне дело до его страстишек! У кого же из нас их нет!..» И мне стало легко.
Я вообще раньше была нетерпимой. Себя жрала и до идеала докапывалась. Я и сейчас считаю, что к идеалу стремиться надо. Но не стоит при этом «кушать» себя и других».