У меня как-то вся жизнь так: то густо, то пусто. 

Говорила папе: «Папа, не могу, на части разрывают». А он мне: «Дочурка, хай лучше рвуть». Вот когда «рвуть», я и держусь. Выхода нет. Нет выхода. А вдруг завтра тишина?

Желания кому-то что-то доказывать нет давно. Начиная с первой картины, с 20 лет, я странным образом будоражу воображение публики. Помню, как после «Карнавальной ночи» мне прислали письмо из комитета комсомола: «Вы там танцуете, и у вас колено видно! Как можно?!» Это было целое событие: колено! Или челка — как признак вульгарности. Я из-за этого долгое время ходила с открытым лбом и платья носила узкие, чтобы не развевались, чтобы «без колена».

Я ведь всё время на каблуках. Без них я падаю назад. Даже домашняя обувь с каблучком.

На экране женщину нельзя сыграть. Мэрилин Монро и Серова — как стихия, они летят, это что-то природное. Нужна рядом большая сила, сильное плечо, чтобы они не вырвались, не улетели. Но я никогда не могла играть такие голубые роли. Мое полупролетарское происхождение и характер вылезали из всех швов моих платьев.

Я люблю крупный план, свет, мизансцены. Я киноактриса. А театр, когда надо говорить шепотом, а приходится кричать, чтобы в зале все услышали: «Я люблю тебя, милый!»... Да научилась я этому. Но каждый раз, снимаясь в кино, я счастлива, потому что для меня это Жизнь.

У нас нет ролей для возрастных актеров, у которых, кстати, можно было бы многому научиться. Мало кто оставался звездой до старости. На Западе, например, Бетт Дэвис снималась до самой смерти. А как иначе? Актер — это навсегда, если ты актер. В хорошем сценарии и в маме, и в бабушке можно сыскать такой гротеск, трагифарс...

В моей жизни юмор всегда был рядом. Своеобразный папин юмор окружал меня с детства — мы с мамой хохотали с утра до вечера. Он такое придумывал... У нас в семье вообще была особенная атмосфера: ничего не скрывалось, даже папины увлечения, восторженность, которую он испытывал по отношению к женщинам. Папа мог потихоньку прижать, обнять кого-то: «якая приятная женчина!». А я всё видела, но папу никогда не выдавала, а то бы мама всё неправильно поняла. 

Если, дочурка, плюнут у спину, значить, идешь вперед». И я шла. Я как-то всегда опережала время — и в моде, и на экране. Это самая большая тайна в жизни — быть современным. Иногда встречаешься с человеком через 20 лет и понимаешь, что он задает одни и те же вопросы. Когда и где происходит эта остановка? Или вдруг талантливый в прошлом режиссер выпускает очередную картину, и думаешь: «Да не может быть, нет, это не он».

 Я как-то слышу время и четко понимаю, что мое, что не мое. И так было всегда. Я исчезала, когда «не мое». А потом опять что-то выбрасывало меня на свет — значит, снова «мое». 

Большая булка с маслом-это моя любимая еда с детства. Если после обеда не выпью чаю с мягким хлебом с большим слоем масла, считайте, что не обедала. Я выросла в голоде. В детстве прятала еду на черный день. Сегодня уже и не черный день, а страх там где-то глубоко сидит и иногда напоминает о себе.

У меня зависти к таланту не было никогда. Если я вижу интересную женщину, талантливого человека, думаю: как прекрасна жизнь, какие красивые люди есть...

Мозгами я понимаю, сколько мне лет. И прекрасно понимаю, что не это мое богатство. Так что, сложить крылья? Не сумею. Внутри меня винт, который не дает притормозить. Вот сразу я не могу повторить танец, который показывает балетмейстер, но ночью в своем воображении я репетирую его, танцую. А на следующий день танец уже и созрел. Голова — всё в ней. А если она начинает подводить — привет. Именно так протекает вся моя жизнь: танцы, музыка, одежда, разговоры с людьми, желание быть на виду или уходить в тень...

С детства мечтала, чтобы меня окружали красивые вещи. Люблю посуду, мне нравится определенный вид деревянной мебели. И потихоньку все вокруг себя я выстроила и сделала так, как мне хотелось. Ведь дом — это мой покой.

Все, что зарабатывала, я вкладывала в свой дом. Даже когда еще угла своего не было, я покупала и перетаскивала за собой свое добро: лампы с висюльками, вазочки. Надо мной в общежитии смеялись: «Люся выезжает с двумя своими лампами».

Я всегда что-то шила, придумывала. А иначе — неинтересно жить.

Ведь как оденешься, такое впечатление произведешь. Образ — это очень важно.

Пугает, когда роли уходят, когда ты перестраиваешься из одного периода в другой. В эти переходные этапы ты формируешься как новый человек.

Однажды была программа об Орловой, и ведущий сказал замечательную фразу: «Неизвестно, как она боролась с возрастом, об этом никто не знает, но она всегда была прекрасна!» Бороться надо всегда, только не надо это афишировать: «Я делаю то и это, я так страдаю». Страдай и борись внутри. Да, это выдержка и в какой-то степени даже самоистязание.

Когда возникает любовь, трудно понять, кто и во что погружен. Женщина влюблена, и все ее мысли посвящены мужчине. А потом проходит время, и он понимает, что ее внимание отдано другому — делу. И тогда мужчина не справляется с женщиной, и все рушится.

Обо мне как думают? Гурченко — это всегда «ух»! А когда узнают ближе, то удивляются — совсем другой человек, домашний, верный, «не прыгающий». Извините, что на себя перевела, но я знаю, о чем говорю. Я столько стерв переиграла. Например, «Любовь и голуби»: «До свидания, Надя, провожать меня не надо». Стерва, но ее жалко в финале. Одинокая. Вот так и сходит глянец со стерв.