Предвкушая мою поездку в Японию, меня посетило давно подзабытое чувство детского трепета перед чем-то увлекательным и загадочным. Но помимо детского азарта я ощутила и взрослое волнение. Ну, начать хотя бы с языка. Я давно не испытывала приступов лингвистической беспомощности. Уже долгие годы английский и испанский позволяли мне чувствовать себя вольготно и комфортно практически в любой точке мира. Меня также терзал вопрос ­– каково это оказаться в окружении людей с совершенно иными чертами лица и выглядеть на их фоне чужеземцем. По сути получалось, что я лечу на другую планету. Правда, без опасения, что там нет жизни. Ровно наоборот — там та форма жизни, которая опережает наше представление о существовании.

Поездка приобретала непредсказуемость ещё и потому, что я чувствовала себя абсолютным профаном в японской культуре. Толку от моего верного друга-кинематографа было мало. То, что он мне предлагал — одиноко грустить в отельном номере, как героиня Скарлет Йохансон в «Трудностях перевода», или оказаться в затерянном месте среди духов, как героиня Тихиро в «Унесённых призраками», — не вселяло оптимизма. Помимо моих представлений о стране восходящего солнца, сформированных различными фильмами, в моей копилке значились несколько атрибутов свободной торговли с Японией: жемчужные серьги Mikimoto (которые я надеваю на значимые мероприятия с особым благоговением не только перед их красотой, но и перед искусством промысла жемчужин), пара-тройка косметических средств японских бьюти-концернов, а также всевозможные мелкие детали домашнего уюта и канцтовары из нежно любимого магазина Muji.

Понимая ограниченность моих знаний, я решила обратиться к документальному портрету этой страны, который нарисовал наш соотечественник Всеволод Овчинников на страницах своей книги «Ветка сакуры». Несмотря на устаревание некоторых сведений (очерк был написан в 1971 году), отечественный журналист-культуролог бережно и ловко описывает разные стороны японской жизни. Чтобы избежать субъективности восприятия, в конце каждой главы, как бы подтверждая своё видение, он приводит отрывки-наблюдения других людей, когда-либо побывавших там и изучающих культуру Японии. Для начальных базовых знаний этой книги вполне достаточно. Для погружения в художественный мир Японии с собой в полёт я взяла сборник классика японской литературы Рюноскэ Акутагава. Жаль, что в книге было всего 107 страниц, в воздухе я проглотила их запоем. Вот как выглядел мой запас перед поездкой. Некоторые из этих книг попадут в мой ближайший книжный отзыв.

Итак, прилетели в Токио (по пути останавливались еще в Гонконге).

Поселились в гостинице, занимающей несколько последних этажей в одной из башен по-футуристически выглядящего комплекса, прямо на подступах к самому коммерчески напыщенному району Токио — Гинзе.

Вооружённая напутственными замечаниями Овчинникова о том, что в Токио сконцентрированы все пороки мегаполисной архитектуры, я была готова увидеть нечто несуразное и уродливое. Наш первый ознакомительный маршрут начинался как раз в Гинзе, и вместо отторжения я сразу прониклась симпатией. В широком проспекте, окаймлённом манящими бутиками, магазинами масс-маркета и флагманскими автомобильными галереями, легко угадывались 5th Avenue и Broadway в Нью-Йорке. Для путешественника, впервые попавшего в чужеземное пространство, нащупать что-то знакомое всегда благотворно. У меня было ощущение, что я иду по знакомой улице.

Правда, комфорт быстро уступил место озадаченности — а где же та Япония с малометражными домиками, где вместо паркета — татами, вместо стен — сёдзи (разделяющие перегородки из рисовой бумаги)? Нет, Токио, конечно, не про японскую самобытность. Токио, в отличие от Киото, в котором преобладают реликвии прошлого, устремлён в будущее. Кроме того, в нём легко считывается влияние Запада. Оно началось ещё задолго до американской оккупации. Начиная с 1868 года, страна погрузилась в реставрацию Мейдзи, при которой 268-летнее правление сёгунов Токугава сменилось конституционной монархией. Стоящий в её главе император Мицухито был ярым сторонником модернизации Японии и ориентировался на западные державы. Именно тогда Токио (бывший Эдо) перенял пальму первенства у Киото и стал столицей (в переводе Токио значит «восточная столица»). Последовали изменения не только в административном устройстве, но и устоявшихся бытовых и культурных сферах: одежде, еде, искусстве, архитектуре.

На меня произвёл сильное впечатление архитектурный ансамбль Токийского вокзала. Посреди исторически безликих стеклянно-стальных башен бизнес-квартала Тиёда стоит красивое и масштабное краснокирпичное здание. Если в Гинзе я уловила дух Нью-Йорка, то теперь мне казалось, что я вдруг оказалась в Лондоне — ведь Токийский вокзал так похож на St Pancras. В истории строительства этого вокзала есть любопытный момент. В начале 20 века, когда строительство только начиналось, один немецкий архитектор сделал чертежи здания, но они были отвергнуты комиссией, так как здание выглядело очень японским по стилю, а это противоречило бы реставрации Мейдзи, при которой всё ставилось на западные рельсы. И тогда наняли японского архитектора Кинго Тацуно (впоследствии известного как «отца современной японской архитектуры»), который предложил как раз тот облик, который перенёс меня в Европу.

Забавно, что к Токийскому вокзалу нас привела моя натура сладкоежки и страсть узнавать культуру через еду. После посещения Императорского дворца мы решили сверить выписанные мной заранее места с нашей локацией и оказалось, что знаковая кондитерская Toraya, в которую я хотела попасть, находится в нескольких минутах ходьбы. По-пионерски следуя указаниям навигатора, мы очутились перед фасадом вокзала и, согласно виртуальной стрелке, должны были войти внутрь. Странно. Мы же не хотим никуда уезжать, всего лишь сладостями побаловаться. Оказалось, что под крышей вокзала скрывается целая коммерческая мекка с магазинами и отелями.

И вот наконец-то я у цели. Пока муж занимает столик в кафе Toraya, я иду в кондитерский отдел, чтобы увидеть и купить в качестве сувениров легендарные вагаси, благодаря которым этот бренд прославился ещё в 16 веке. Toraya были официальными поставщиками сладостей для императорского двора в Киото, а в период реставрации Мейдзи обосновались в Токио.

Я неслучайно извожу чернила на описание казалось бы столь незначительной части моего путешествия. Увидев прилавок, я вспомнила заметки Овчинникова о японском восприятии красоты и об их эстетике минимализма. Что ожидает увидеть европейский сладкоежка в кондитерской? Воздушно-хрупкие круассаны, многослойные пирожные, завлекающие своей шоколадностью или ягодностью. А здесь передо мной на почтительном расстоянии друг от друга расположились какие-то гомогенные, строгие в своей одноцветности брусочки, больше напоминающие мыло в Lush или какие-то вековые минералы, найденные при раскопках.

Я смутно начинаю вспоминать про «ваби-саби», определяющие суть прекрасного в японском восприятии. Для них только естественное может быть красивым, когда видны несовершенства и печать старины. Это и есть саби. Другой элемент красоты — ваби — говорит о прелести обыденной простоты, об отсутствии вычурности и броскости. Торты, которыми славятся устроители пышных российских свадеб, могут служить антагонистами красоты по-японски, описываемой словом сибуй.

Стоимость изделий и витающая в магазине атмосфера эксклюзивности намекают на то, что здесь сладкое воспринимается как произведение искусства. Мне хочется, чтобы продавцы-консультанты посвятили меня во все премудрости производства и вкусовые характеристики вагаси. Но милые, вежливо улыбающиеся девушки не могут и слова сказать на универсальном английском, бережно двумя руками (никогда в Японии вы не увидите, чтобы что-то передавалось одной рукой) они вручают мне рекламный проспект на понятном мне языке. Теперь я знаю, что вагаси — это сотрудничество 5 чувств: красота японских пейзажей и четырёх времён года, запечатлённых во внешней форме изделий, воздействует на зрение; богатый состав — на вкус; текстура, проявляющаяся при разрезании и откусывании, — на осязание; деликатный запах — на обоняние; звучание их лирических названий — на слух.

В качестве основного ингредиента используется паста из красных и белых бобов адзуки и сахара васамбон. В разновидностях вагаси используется только рисовая мука. Часто можно увидеть сладости насыщенного зелёного цвета — верный признак того, что туда входит порошок матча.

Мой вердикт — вкусности повлияли не на мои 5, а только на одно чувство — слух. Звучат названия поэтично: «путешествие сквозь облака», «ночная слива», «бриз с Авы», «долгий мир». А вот на вкус — невнятно и безвкусно. Вообще, в моих гастрономических экспериментах в Токио мне постоянно не хватало сахара. Все десерты казались исключительно пресными. Зато такое невольное глюкозное голодание незамедлительно сказалось на моём весе. Вообще, за всё пребывание я ни разу не видела толстых японцев. Мужчины и женщины всех возрастов сухи и поджары.

Признаюсь, что еда стала путеводной звездой в нашей поездке. Помимо выборки определённых книг для ознакомления, я была ответственна за поиск мест, где мы смогли бы испробовать Японию на вкус. Русские знакомые, побывавшие там, норовили подсунуть рекомендации мишленовских ресторанов (этот вариант я сразу отвергала за отсутствием аутентичности). Более ценными безусловно оказались наводки японских коллег мужа. Плюс хорошо сработал мой собственный нюх на места, которые я предусмотрительно выписала из любимых путеводителей.

Одним из самых памятных стало посещение ресторана в районе Асакуса. В тот вечер я отчётливо испытала, насколько же разнороден Токио. Выйдя из метро (путешествие в котором заслуживает отдельного рассказа), мы оказались в бурлящем, низкорослом квартале (потом уже я выяснила, что этот район является центром Shitamachi, «низкого города»). В Асакусе я первый раз вдохнула воздух той Японии, которая мне рисовалась в фильмах. Исторически за этим районом закрепилась слава дорогого квартала развлечений. Именно в Асакусе было самое большое число гейш в Токио (их главным центром конечно считался Киото). До сих пор здесь работают 45 гейш. Своё дыхание старины Асакуса сохранила по воле судьбы. Малое количество старых построек в Токио пережило землетрясения и бомбардировки во времена Второй Мировой, а в Асакусе многие здания уцелели.

По пути к ресторану мы проходим через длинную улицу под аркадой — известную Shin-Nakamise, обе стороны которой пестрят маленькими ресторанами и всевозможными мелкими лавками с посудой, сувенирами и деликатесами.

Во все эти места так и тянет заглянуть, но нас ждёт ужин в Waentei-Kikko, который открыл прославленный в Токио исполнитель на японской трёхструнной гитаре цугару-сямисэн Кодаи Фукуи. Гости заведения, помимо традиционной еды кайсэки, характеризуемой частой сменой блюд, могут насладиться его игрой.

Пройдя через торговый атриум, мы свернули на плохо освещённую улочку и оказались перед нужным нам номером дома. Минуем палисадник и аккуратно отодвигаем створку.

Про себя думаю — мне не важно, какой окажется еда, мне уже хорошо от этой атмосферы. Внутри — каменный пол, по левую сторону — ряд низких столиков с квадратными подушками на татами (неужели придётся испытать классическое затекание ног?), справа — деревянная барная стойка.

Нас встречают несколько молодых женщин, они легко сгибаются в приветственном поклоне и руками указывают нам проходить в глубь — на возвышенности нас ждёт стол со стульями в укромной нише (радуюсь такому раскладу). Но, перед тем как сесть, нужно соблюсти обряд — те же женщины учтиво показывают нам на стоящие перед приступком шлёпанцы на деревянной подошве (упрощенная версия гэта). Освобождаюсь от своей обуви, всовываю ноги в предложенные тапки и делаю шаг вперёд... Вижу, что девушки встрепенулись и быстро заговорили на японском. Из-за моей неловкости мне представился случай убедиться в японской речевой привычке не употреблять слово «нет». На ломаном английском они сконфуженно объясняют мне, что тапки надо снять. Я же их только что надела. Во мне говорит европейский прагматизм, который противоречит японскому неспешному соблюдению обычаев. Порядок таков: снял свою обувь, всунул ноги в шлёпанцы, вынул ноги из них и босиком (в носках) ступаешь туда, где будешь трапезничать (эти тапки ещё сослужат свою службу, если захочешь пойти в уборную). Далее начинается самая приятная часть — сменяя друг друга перед нами появляются миски и тарелочки, вкус их содержимого помню даже сейчас. Каждое блюдо не перебивает вкус другого. Насыщение приходит постепенно. Внутри приятным теплом оседает саке. Я нахожусь в стадии бессловесного наслаждения лапшой, когда меня осторожно приглашают отложить палочки и пройти на выступление маэстро. Нас усаживают на высокие стулья перед маленькой сценой. В чёрном, как ниндзя, одеянии Кодаи Фукуи, который ещё недавно собственноручно подносил нам некоторые кушанья, сидит в центре и нежно держит свой инструмент. В зале, помимо нас, присутствуют японцы и американцы. На двух языках (это доказывает услышанное от знакомых замечание, что японцы, которым за 40, лучше владеют английским, чем их 20-летние дети) он рассказывает про три основные манеры игры на сямисэн и демонстрирует их различия. Обучение игре на этом инструменте входило в обязательную подготовку майко — будущих гейш. Им был свойственен Киотский стиль исполнения — монотонно-грустный и скучный. Другие два стиля, названия которых я не помню, звучат очень энергично и по-рокерски. В скором времени к игре на сямисэне подключается пение. Сначала на сцене появляется девушка и протяжно выводит, видимо, популярную песню, все присутствующие в ресторане японцы начинают ей подпевать.

Вторая исполнительница во время своего выступления призывает помогать ей хлопаньем в ладоши. Попасть в такт — сложно, но гости-японцы справляются.

Наше пребывание подходило в этом ресторане к концу, и я думала о том, какой же незабываемый опыт мы получили. Еда оказалась не менее памятной, чем и звуки японской трёхструнной гитары.

Хозяин вместе со своей дочерью Кикко, в честь которой и назван ресторан, проводили нас прямо до улицы. Как выяснилось, здание бывшего чайного дома 50 лет назад было перевезено из горной деревушки в район Асакуса. Превратить его в ресторан стало особой задачей, которую поставил перед собой Кодаи Фукуи. Он опасался, что, не нужное никому, оно могло быть снесено в угоду новостроя.

Довольные вечером и разогретые мягким саке, мы решили пройтись по ночной Асакусе. Сперва мы очутились на ярко-освещённой улице. Потом я узнала, что это одна из главных торговых точек в этом районе — Nakamise (за сувенирами как раз сюда). Явившись спустя несколько дней в это же место в дневное время его было сложно узнать. Ты чувствуешь себя песчинкой в потоке туристов, в глазах рябит от безделушек. А в тот вечер улица была малолюдна, все торговые ряды были закрыты, но от этого она не стала блёклой.

Nakamise сложно миновать, если ты приехал в Асакусу полюбоваться её главной достопримечательностью — храмом Senso-ji. Когда в названии храма вы видите окончание -ji (дзи), то это буддийское святилище. Если же слово оканчивается на -jingu (дзингу), то — синтоистское (о нём речь пойдёт во II части).

Улица Nakamise упирается в грандиозные ворота Kaminari-mon, которые не просто предшествуют входу в храм Senso-ji, но и считаюся символом Асакусы.

Этот пузатый свисающий красный фонарь переносит меня в параллельный мир духов, оживший в анимационном шедевре Миядзаке — “Унесённые призраками”. Ворота имеют две даты рождения. Они были построены более тысячи лет назад, но в 1945 году были разрушены. В 1960 году их реконструировали.

Несмотря на то, что храм буддийский, на воротах запечатлены и синтоистские фигуры. Вас встречают бог Райдзин (бог грома) и бог Фудзин (бог ветра). В ночное время их грозные фигуры и преобладающий красный цвет всего храмового комплекса вселяют страх и трепет. С одной стороны, как-то не по себе, а с другой — есть ощущение, что ты в павильоне на съёмках фильма.

Моя первая часть рассказа на этом подходит к концу. В последующих публикациях я расскажу об особенностях японского завтрака, моём любимом районе Токио, о 40-минутной очереди в лапшичную, лучшем кофе и других ярких впечатлениях от поездки в Токио.

Благодарю за внимание!

Ваша Marina Condal